Город. Сумерки.
Вообще люди эгоистичны. Я такой же эгоист, как и все. Может быть, даже еще больший.
Я с детства любил гулять, просто бродить неизвестно где. Так мне лучше мечталось. Во время монотонной ходьбы очень легко отдаться полностью своим мыслям, уносящимся в неведомые дали, в прекрасные и невозможные фантазии. Будучи большую часть времени поглощен своими мыслями, я лишь изредка обращал внимание на то, что меня окружало. Я был в себе. Однако кое-какие картинки, слайды окружающего мира отпечатывались в моем сознании. Я четко осознавал красоту окружающего мира.
Однажды я шел по полю. Мне было лет двенадцать-тринадцать. Это была Эстония, где отдыхали мои бабушка с дедушкой. Поля перемежались лесами и перелесками, небольшими рощами и живописными хуторами. Вдруг я увидел человека с мольбертом. Он стоял посреди поля, сосредоточенно взмахивая маленькой кистью над закрепленным листом акварельной бумаги. Я тихо подошел сзади и заглянул через плечо на работу. Что-то произошло. Я не могу сейчас детально вспомнить свои чувства или мысли, но вдруг увидел мир вокруг, эти рощи и поле его глазами. Это было жутко похоже на все вокруг и одновременно - нет. Это была другая реальность, созданная человеком и завораживающая. Я четко увидел, как художник умелыми мазками объединил раздробленный мир

в единое, стилистически гармоничное целое.
Художника звали Александр Масляницын. С этого дня я привязался к нему, как собачка. У меня дома были краски и кисти, я уже тогда рисовал что-то, но это все было не то. Я ходил за ним по пятам и, подглядывая, пытался выплеснуть на бумагу все, что видел вокруг. Он был не против, улыбался и иногда давал мне советы. Меня завораживало, как необъятное и безграничное может стать листом бумаги с ограниченным изображением. У листа бумаги были свои законы: туда что-то умещалось, а что-то - нет. Мне явно не нравились какие-то куски, а другие, наоборот, приводили в дикий восторг. Так я осваивал композицию и цвет. Осенью меня с этими работами приняли сразу в пятый (или шестой) класс художественной школы.
Бродя с фотоаппаратом по улицам, я часто снимал стрит и просто фрагменты, ограничиваясь рамками кадра, то есть просто композицией. Так продолжалось до тех пор, пока как-то раз на улице я не увидел перевернутое изображение в моей Toyo Field. Накрывшись черной тряпкой, я повернул плоскость, и мир изменился. Очертания города поплыли, оставив резкой одну деталь, а остальное расплылось в дымке. Я вспомнил акварельные опыты и то лето. Сумбурная реальность, как разноцветный коктейль, смешалась и вылилась в стакан. Осталось просто взять трубочку и выпить.
Города всегда производили на меня впечатление своей

массой - как пластилиновая или серая глиняная масса, - какой-то переливающейся сутью, единством мостовых и зданий, нависшим шапкой небом и толпами прохожих, которые сливались в эту же массу, лишь перетекая с места на место. Город явно был сущностью, существом, иногда чудовищем, пожирающим все живое. Мегаполис ежедневно съедал несколько миллионов свежих приезжих, при этом постоянно перемалывая то, что осталось от постоянных жителей. Он рос и лоснился свежей чешуей строящихся зданий.
Никакой научной подоплеки у моих мыслей не было. Город меня притягивал и отталкивал одновременно. Я его ненавидел. Я его обожествлял. Я с ним бился, как Геракл с гидрой. Орудуя подвижками своей камеры, я оживлял городское пространство вслед за Достоевским, Булгаковым и Трифоновым. Я хотел заклеймить город одной фотографией, как в Blow-Up («Фотоувеличение», 1966). Я ходил и искал тот самый кадр.
Я выходил на охоту около четырех-пяти вечера и снимал до темноты. Так родилось название «Сумерки». Зимой сумерки начинались чуть раньше, и иногда мне казалось, что они не заканчиваются.
Уже после я узнал про биоурбанистику и мифологему города, но на мой проект это никак не повлияло.
27.06.2026.
К.