Ружье.
В Дагестане я оказался по заданию Conde Nast Traveller. Это был промо-тур, организованный чуть ли не министерством, каким - я не помню, у них там все очень запутанно, да я особо и не вникал. В нашей группе были важные персоны из глянца и бизнеса. Помню, что нас встречал министр и джип с автоматчиками. Они демонстративно ехали по городу, не соблюдая правил. Я привык ничему не удивляться, смотрел по сторонам.
Мы ехали в горы. В Гуниб. Районный центр. Горный Дагестан, родина аварцев, отличается от того, что распростерся по берегу Каспийского моря. Кажется, что и люди там другие. Аварцы все высокого роста, крепкого сложения, очень добродушные и гостеприимные.
Я еще ничего этого не знал. Первые два дня были посвящены застольям, мы перемещались между ресторанами и гостями. Застолья были бесконечными. Длинные тосты, перемены закусок и блюд… Завтраки плавно переходили в обеды, а затем в ужины. Я скучал, маялся. Хоть я не очень общительный, познакомился с министром образования. Звали его Гетинуаз. На третий день уговорил Гетинуаза увезти меня из гостей и показать что-нибудь интересное.
Было 9 мая. Мы спустились в долину реки. Там было несколько старинных хижин. Местные знакомые Гетинуаза отмечали праздник. Водка и шашлык. В принципе, ничего не изменилось. Но я хоть мог ходить и снимать. Делал незаметно портреты, снимал вокруг молодые яблони в

цвету.
На одном из деревьев висело ружье, я навел на него фотоаппарат. Вдруг рядом со мной вырос один из местных, самый разговорчивый.
- «Ружье снимать нельзя! Оружие!» - и снял его с дерева.
Но тут же подошел ко мне и спросил, не хочу ли я пострелять.
Я к оружию абсолютно равнодушен. Меня оно не возбуждает никак. Говорю, что нет, что вот у меня есть мой фотоаппарат, и это очень похоже - фоторужье, - сказал я с улыбкой, пытаясь как-то уйти от разговора.
Но веселый аварец не отставал. Он схватил ружье, висевшее на дереве, со словами, что мне надо обязательно пострелять, иначе я не мужчина.
Ну вот, начинается, - подумал я, вздохнув. Так ведь было все хорошо…
Мужчина не унимался, уговаривал меня, вкладывая ружье мне в руки. Я отшучивался, говоря, что никогда не стрелял. Только в детстве в тире в Парке Горького. Я действительно никогда не стрелял. В армии я был оператором-наводчиком, один раз стрелял из БМП куда-то в поле, а на присяге автомат мне дать забыли.
Аварец был так добродушно настойчив, что я не нашел, как отмазаться. Он пальцем показывал на тот берег реки, там стояла бутылка на камнях, не то забытая, не то приготовленная для стрельбы. В восторге от того, что он меня уговорил, общительный аварец всунул мне в руки

ружье.
Встав на одно колено, я прицелился, как тогда в тире с папой. Дело в том, что я часто снимал портреты с рук на предельно длинной выдержке - одна пятнадцатая или даже одна восьмая. Чтобы кадр не смазался, нужно держать камеру неподвижной. Не дергаться, успокоить биение сердца, выдохнуть и плавно нажать на спуск. Если объект не двигается, портрет получался резким.
Я задержал дыхание и нажал на курок.
Бутылка беззвучно вспорхнула блеском осколков.
Мужик онемел и отстал от меня на весь вечер.
На следующий день неожиданно все устали пить, и нас повезли смотреть горные села, окружающие Гуниб. Мне запомнилось село Чох. Построенное на горе, оно напоминало средневековую крепость из фильма. Я отбился от группы и затерялся с фотоаппаратом в узких улочках.
Взобрался на возвышенность. Домики, террасы карабкались на гору, покрывая ее всю. Чох, как волшебный гриб, вырастал в небо, блестя крышами в последних лучах. От вида захватывало дыхание. Облака закрывали солнце, но из-под них вырывался свет, выхватывая из сумерек сказочный город.
Заходная фотка для материала сложилась.
Я дал себе слово сюда вернуться.
Когда нас отвозили в аэропорт, Гетинуаз гостеприимно позвал в гости.
Я улыбнулся:
- «Спасибо, я скоро приеду. Был очень рад знакомству!»